Сайт работает в beta-версии
Москва в стихах
08.09.2017
Дарья Филипповская
08.09.2017
Москва в стихах

Какие столичные улицы вдохновляли поэтов

Наш город — источник творческих сил не только для тех поэтов, кто родился в Москве, но и для гостей из другой столицы – например, для петербуржцев Мандельштама и Бродского. IngradMedia выбрал лучшие стихи о Москве и прогулялся по местам, вдохновившим поэтов.

Марина Цветаева

ТРЕХПРУДНЫЙ

Ты, чьи сны еще непробудны…
Ты, чьи сны еще непробудны,
Чьи движенья еще тихи,
В переулок сходи Трехпрудный,
Если любишь мои стихи.

О, как солнечно и как звездно
Начат жизненный первый том,
Умоляю – пока не поздно,
Приходи посмотреть наш дом!

Будет скоро тот мир погублен,
Погляди на него тайком,
Пока тополь еще не срублен
И не продан еще наш дом.

Этот тополь! Под ним ютятся
Наши детские вечера.
Этот тополь среди акаций
Цвета пепла и серебра.

Этот мир невозвратно-чудный
Ты застанешь еще, спеши!
В переулок сходи Трехпрудный,
В эту душу моей души.

Родной дом Марины Цветаевой был разобран на дрова в гражданскую войну. В другом своем стихотворении поэт пишет о деревянных домиках старой Москвы: «Вас заменили уроды, грузные, в шесть этажей». Слова оказались не совсем пророческими, но близкими к тому — на месте дома в Трехпрудном переулке в 1928 году выстроили кооперативный семиэтажный дом.

Игорь Северянин
СТИХИ МОСКВЕ

Мой взор мечтанья оросили:
Вновь – там, за башнями Кремля, –
Неподражаемой России
Незаменимая земля.

В ней и убогое богато,
Полны значенья пустячки:
Княгиня старая с Арбата
Читает Фета сквозь очки…

А вот, к уютной церковушке
Подъехав в щегольском «купе»,
Кокотка оделяет кружки,
Своя в тоскующей толпе…

И ты, вечерняя прогулка
На тройке вдоль Москвы-реки!
Гранатного ли переулка
Радушные особняки…

И там, в одном из них, где стайка
Мечтаний замедляет лет,
Московским солнышком хозяйка
Растапливает «невский лед»…

Мечты! вы – странницы босые,
Идущие через поля, –
Неповергаемой России
Неизменимая земля!

Постоянный московский адрес Игоря Северянина неизвестен – в столице он не жил, а только бывал. Чаще всего на Гоголевском бульваре, где находилось издательство поэтов-символистов «Мусатег». От Гоголевского до Гранатного не так уж далеко – и дорога лежит как раз через Арбат, где поэт мог видеть княгиню.

Валерий Брюсов

* * *

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,
Когда кругом пруда реки Неглинной, где
Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный
И утки вольные жизнь тешили в воде;

Когда поблизости гремели балаганы
Бессвязной музыкой, и ряд больших картин
Пред ними — рисовал таинственные страны,
Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

Когда на улице звон двухэтажных конок
Был мелодичней, чем колес жестокий треск,
И лампы в фонарях дивились, как спросонок,
На газовый рожок, как на небесный блеск;

Когда еще был жив тот город, где героев
Островский выбирал: мир скученных домов,
Промозглых, сумрачных, сырых, — какой-то Ноев
Ковчег, вмещающий все образы скотов.

Но изменилось все! Ты стала, в буйстве злобы,
Все сокрушать, спеша очиститься от скверн,
На месте флигельков восстали небоскребы,
И всюду запестрел бесстыдный стиль — модерн…

Ругать бесстыдный модерн со стороны Валерия Брюсова было немного лукавством: его собственный дом на проспекте Мира, сейчас ставший музеем Серебряного века, был построен как раз в стиле модерн. Правда, сам Брюсов его не строил, а только снимал квартиру в верхнем этаже.

Анна Ахматова

ТРЕТИЙ ЗАЧАТЬЕВСКИЙ

Переулочек, переул…
Горло петелькой затянул.

Тянет свежесть с Москва-реки,
В окнах теплятся огоньки.

Как по левой руке – пустырь,
А по правой руке – монастырь,

А напротив – высокий клен
Ночью слушает долгий стон.

Покосился гнилой фонарь –
С колокольни идет звонарь…

Мне бы тот найти образок,
Оттого что мой близок срок.

Мне бы снова мой черный платок,
Мне бы невской воды глоток.

В Третьем Зачатьевском переулке Анна Ахматова жила со вторым мужем в 1918 году, в разгар гражданской войны. Это не были счастливые годы – она вспоминала о постоянном холоде и голоде. Но это стихотворение было написано гораздо позже, уже в 1940 году, когда Ахматова терзалась неизвестностью судьбы сына Льва.

Булат Окуджава

Гомон площади Петровской,
Знаменка, Коровий вал-
драгоценные обноски…
Кто их с детства не знавал?
Кто Пречистенки не холил,
Божедомки не любил,
по Варварке слез не пролил,
Якиманку позабыл?
Сколько лет без меры длился
этот славный карнавал?
На Покровке я молился,
на Мясницкой горевал.
А Тверская, а Тверская,
сея праздник и тоску,
от себя не отпуская,
провожала сквозь Москву.
Не выходят из сознанья
(хоть иные времена)
эти древние названья,
словно дедов имена.
И живет в душе,не тая,
пусть нелепа,да своя,
эта звонкая,святая,
поредевшая семья.
И в мечте о невозможном
словно вижу наяву,
что и сам я не в Безбожном,
а в Божественном живу.

В истории Булат Окуджава остался самым арбатским поэтом: там же, в середине улицы, ему установлен памятник. И вообще, мало у кого из поэтов можно найти столько упоминаний улиц Москвы — Окуджаве принадлежат, например, строки «Как с любовью мы проходим по Тверской» и «Часовые любви на Волхонке стоят, часовые любви у Никитских не спят».

Александр Городницкий

ЧИСТЫЕ ПРУДЫ

А. Н.

Все, что будет со мной, знаю я наперед,
Не ищу я себе провожатых.
А на Чистых прудах лебедь белый плывет,
Отвлекая вагоновожатых.
На бульварных скамейках галдит малышня,
На бульварных скамейках — разлуки.
Ты забудь про меня, ты забудь про меня,
Не заламывай тонкие руки.
Я смеюсь пузырем на осеннем дожде,
Надо мной — городское движенье.
Все круги по воде, все круги по воде
Разгоняют мое отраженье.
Все, чем стал я на этой земле знаменит, —
Темень губ твоих, горестно сжатых…
А на Чистых прудах лед коньками звенит,
Отвлекая вагоновожатых.

Сложно найти более «немосковского» поэта, чем Александр Городницкий. Его песня «Атланты держат небо» – неофициальный гимн Санкт-Петербурга, а сам автор – патриот Петербурга, в котором он прожил всю жизнь, не считая эвакуации ребенком в блокаду. Да и вообще ему, блестящему специалисту по геологии и геофизике океана, морские пучины ближе, чем города. А вот поди ж ты…

Евгений Евтушенко

ПАТРИАРШИЕ ПРУДЫ

Туманны Патриаршие пруды.
Мир их теней загадочен и ломок,
и голубые отраженья лодок
видны на темной зелени воды.

Белеют лица в сквере по углам.
Сопя, ползет машина поливная,
смывая пыль с асфальта и давая
возможность отражения огням.

Скользит велосипед мой в полумгле.
Уж скоро два, а мне еще не спится,
и прилипают листья к мокрым спицам,
и холодеют руки на руле.

Вот этот дом, который так знаком!
Мне смотрят в душу пристально и долго
на белом полукружье номер дома
и лампочка под синим козырьком.

Я спрыгиваю тихо у ворот.
Здесь женщина живет – теперь уж с мужем
и дочкою, но что-то ее мучит
и что-то спать ей ночью не дает.

И видится ей то же, что и мне:
вечерний лес, больших теней смещенье,
и ландышей неверное свеченье,
взошедших из расщелины на пне,
и дальнее страдание гармошек,
и смех, и платье в беленький горошек,
вновь смех и все другое, из чего
у нас не получилось ничего…

Она ко мне приходит иногда:
«Я мимо шла. Я только на минуту»,-
но мне в глаза не смотрит почему-то
от странного какого-то стыда.

И исчезают вновь ее следы…
Вот эта повесть, ясная не очень.
Она туманна, как осенней ночью
туманны Патриаршие пруды.

А вот Евгений Евтушенко – коренной москвич, хотя и родился на станции Зима Иркутской области – в эвакуации. В Москве – в Переделкине – он и похоронен.

Иосиф Бродский

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС

Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый Год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних,
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.

Твой Новый Год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

Иосиф Бродский – типично петербургский автор, но в Москве, конечно, бывал. Например, в начале 1960-х, перед судом за тунеядство. Почему поэту так запомнилась Ордынка — вполне понятно: здесь он гостил у Анны Ахматовой и у Ардовых, когда приезжал в столицу.

Андрей Вознесенский

ПЕРЕУЛОЧЕК

Я – вселенский полудурок,
бит Никиткой и тоской.
Вознесенский — переулок
меж Никитской и Тверской.

Невезенья квинтэссенция,
он не трасса, а тропа.
Здесь на Пасху Вознесенская
просияла Скорлупа.

Был он улицей Станкевича.
Нет Станкевича. Увы.
Переулок он теперича,
что привычней для молвы.

По нему, минуя мэрии
темно-красную парчу,
поклонитесь в век безверия
памятнику Ильичу —

Петру Ильичу Чайковскому,
что презревши суицид,
точно мучимый щекоткою,
на скамеечке сидит.

И красавица из местных,
не уехав в эмират,
в Вознесенской лавке крестик
сладко будет примерять.

С тьмой литературных урок
разберусь я вдругорядь.
Вознесенский переулок
не переименовать.

Опасения поэта, выраженные в 1999 году, не были беспочвенными: его переулок-тезку переименовывали несколько раз. До конца XVIII века он звался Вознесенским, потом и до 1922 года Большим Чернышевским переулком. В советские годы получил название улица Станкевича, и только в 1994 году переулку вернули его историческое название — Вознесенский.