Сайт работает в beta-версии
Приватность как роскошь
02.09.2017
Антон Размахнин
02.09.2017
Приватность как роскошь

Дом-коммуна Наркомфина

IngradMedia исследует памятники урбанистических концепций прошлого. Начинаем с самого радикального в истории градостроительного подхода.

Слева – американское посольство, справа – высотка на Кудринской площади. От взглядов с Садового кольца этот дом прикрывает знаменитый особняк Шаляпина. Дом Наркомфина – один из главных памятников архитектуры советского конструктивизма – виден, по сути, только водителям, едущим от Дома правительства и Пресни «огородами» к Новинскому бульвару.

«Да ну, руины какие-то», – скажет тот, кто в первый раз едет по этому переулку. Выглядит дом на сегодняшний день и впрямь отвратительно. Вскоре он закроется на длительную реставрацию, но пока, благодаря бюро «Москва глазами инженера», в дом можно пройти с экскурсией. И да, пожалуй, это нужно увидеть своими глазами и прочувствовать своим вестибулярным аппаратом – чтобы осознать, почему прекрасная на бумаге градостроительная концепция с таким грохотом разбилась о реальность.

МАШИНА ДЛЯ ЖИЛЬЯ

Варить кашу в одном котелке на 40 человек дешевле и проще, чем в десяти котелках на 4 человека каждый. Очевидно? Очевидно!

Если вы небогатый студент, снимать вдесятером хорошую квартиру в центре удобнее, чем десять плохих комнат на окраине. Тоже очевидно, причем не только для нас, но и для людей XIX века.

А если так, то получается, что по любым расчетам частная собственность, свой дом или квартира, своя кухня и ванная – это бессмысленная роскошь. Можно ведь сделать все общественное «по-студенчески» — тогда хватит на всех, и никто не уйдет обиженным.

Николай Чернышевский, которого в советское время было принято очень любить и который сейчас практически никому уже не интересен – был не только публицистом и политиком, но и неплохим футурологом. Ну, или плохим, но сумел воспитать хороших учеников: в 20-е годы прошлого века в СССР лучшие архитекторы начали строить ровно такие дома, какие Чернышевский описал как идеал человечества в «четвертом сне Веры Павловны» из романа «Что делать?».

Н.Г. Чернышевский о домах-коммунах

Здание, громадное, громадное здание, каких теперь лишь по нескольку в самых больших столицах, — или нет, теперь ни одного такого! Оно стоит среди нив и лугов, садов и рощ. Нивы — это наши хлеба, только не такие, как у нас, а густые, густые, изобильные, изобильные. Неужели это пшеница? Кто ж видел такие колосья? Кто ж видел такие зерна? Только в оранжерее можно бы теперь вырастить такие колосья с такими зернами. Поля — это наши поля; но такие цветы теперь только в цветниках у нас. Сады, лимонные и апельсинные деревья, персики и абрикосы, — как же они растут на открытом воздухе? О, да это колонны вокруг них, это они открыты на лето; да, это оранжереи, раскрывающиеся на лето. Рощи — это наши рощи: дуб и липа, клен и вяз, — да, рощи те же, как теперь; за ними очень заботливый уход, нет в них ни одного больного дерева, но рощи те же, — только они и остались те же, как теперь. Но это здание, — что ж это, какой оно архитектуры? теперь нет такой; нет, уж есть один намек на нее, — дворец, который стоит на Сайденгамском холме: чугун и стекло, чугун и стекло — только. Нет, не только: это лишь оболочка здания, это его наружные стены; а там, внутри, уж настоящий дом, громаднейший дом: он покрыт этим чугунно-хрустальным зданием, как футляром; оно образует вокруг него широкие галереи по всем этажам. Какая легкая архитектура этого внутреннего дома, какие маленькие простенки между окнами, а окна огромные, широкие, во всю вышину этажей! его каменные стены — будто ряд пилястров, составляющих раму для окон, которые выходят на галерею. Но какие это полы и потолки? Из чего эти двери и рамы окон? Что это такое? серебро? платина? да и мебель почти вся такая же, — мебель из дерева тут лишь каприз, она только для разнообразия, но из чего ж вся остальная мебель, потолки и полы? «Попробуй подвинуть это кресло», — говорит старшая царица. Эта металлическая мебель легче нашей ореховой. Но что ж это за металл? Ах, знаю теперь, Саша показывал мне такую дощечку, она была легка, как стекло, и теперь уж есть такие серьги, брошки; да, Саша говорил, что, рано или поздно, алюминий заменит собою дерево, может быть, и камень. Но как же все это богато! Везде алюминий и алюминий, и все промежутки окон одеты огромными зеркалами. И какие ковры на полу! Вот в этом зале половина пола открыта, тут и видно, что он из алюминия. «Ты видишь, тут он матовый, чтобы не был слишком скользок, — тут играют дети, а вместе с ними и большие; вот и в том зале пол тоже без ковров, — для танцев». И повсюду южные деревья и цветы; весь дом — громадный зимний сад. Но кто же живет в этом доме, который великолепнее дворцов? «Здесь живет много, очень много; иди, мы увидим их». Они идут на балкон, выступающий из верхнего этажа галереи. Как же Вера Павловна не заметила прежде? «По этим нивам рассеяны группы людей; везде мужчины и женщины, старики, молодые и дети вместе. Но больше молодых; стариков мало, старух еще меньше, детей больше, чем стариков, но все-таки не очень много. Больше половины детей осталось дома заниматься хозяйством: они делают почти все по хозяйству, они очень любят это; с ними несколько старух. А стариков и старух очень мало потому, что здесь очень поздно становятся ими, здесь здоровая и спокойная жизнь; она сохраняет свежесть». Группы, работающие на нивах, почти все поют; но какой работою они заняты? Ах, это они убирают хлеб. Как быстро идет у них работа! Но еще бы не идти ей быстро, и еще бы не петь им! Почти все делают за них машины — и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, — люди почти только ходят, ездят, управляют машинами; и как они удобно устроили себе; день зноен, но им, конечно, ничего: над тою частью нивы, где они работают, раскинут огромный полог; как подвигается работа, подвигается и он, — как они устроили себе прохладу! Еще бы им не быстро и не весело работать, еще бы им не петь! Этак и я стала бы жать! И всё песни, всё песни, — незнакомые, новые; а вот припомнили и нашу; знаю ее:

Будем жить с тобой по-пански;
Эти люди — нам друзья,
Что душе твоей угодно,
Все добуду с ними я…

Но вот работа кончена, все идут к зданию. «Войдем опять в зал, посмотрим, как они будут обедать», — говорит старшая сестра. Они входят в самый большой из огромных зал. Половина его занята столами, — столы уж накрыты, — сколько их! Сколько же тут будет обедающих? Да человек тысяча или больше: «Здесь не все; кому угодно, обедают особо, у себя»; те старухи, старики, дети, которые не выходили в поле, приготовили все это: «готовить кушанье, заниматься хозяйством, прибирать в комнатах — это слишком легкая работа для других рук, — говорит старшая сестра, — ею следует заниматься тем, кто еще не может или уже не может делать ничего другого». Великолепная сервировка. Все алюминий и хрусталь; по средней полосе широких столов расставлены вазы с цветами; блюда уж на столе, вошли работающие, все садятся за обед, и они, и готовившие обед. «А кто ж будет прислуживать?» — «Когда? во время стола? зачем? Ведь всего пять-шесть блюд: те, которые должны быть горячие, поставлены на таких местах, что не остынут; видишь, в углублениях — это ящики с кипятком, — говорит старшая сестра. — Ты хорошо живешь, ты любишь хороший стол, часто у тебя бывает такой обед?» — «Несколько раз в год». — «У них это обыкновенный: кому угодно, тот имеет лучше, какой угодно, но тогда особый расчет; а кто не требует себе особенного против того, что делается для всех, с тем нет никакого расчета. И все так: то, что могут по средствам своей компании все, за то нет расчетов; за каждую особую вещь или прихоть — расчет».

Н.Г. Чернышевский «Что делать?» (1863 г.)

То есть сначала, сразу после революции 1917 года, коммуны пробовали организовывать в старых домах. Но как-то все это было неприспособлено, без полета фантазии и без воплощенного светлого будущего. Нужно было действовать по-новому (благо, и термин был в ходу – «новый быт», как раз без пережитков прошлого в виде частной собственности).

Тут как раз вызрела, вошла в самую плодотворную пору эстетика и практика авангарда в архитектуре – то, что у европейцев называется баухаус, а у нас конструктивизм. Предки драпировали кирпич и дерево в штукатурку и лепнину? Мы выпятим наружу чугун и бетон и сделаем «чудовищные ребра» каркаса главным украшением. Старые архитекторы делали «кубики» с фронтонами и наличниками? Мы смело чертим крупные объемы линейкой и циркулем, перерезая фасад непрерывными лентами окон. Старики делали для богатых или для общин – мы делаем для всех.

Конструктивистская эстетика и концепция дома-коммуны – «машины для жилья», все функции которой оптимизированы по последнему слову науки – подошли друг к другу, как правый и левый ботинки из одной пары. К этому добавился «зеленый свет», который в 1928 году дали таким экспериментам в СССР — на выходе получились несколько (в стране – примерно два десятка, в Москве – по пальцам одной руки) домов-коммун.

ГЛАДКО НА БУМАГЕ

Дом Наркомфина

Адрес: Новинский бульвар, 25, корпус 1

Построен в 1930 году

Архитекторы – Моисей Гинзбург, Игнатий Милинис

Заказчик – Наркомат финансов РСФСР

При постройке планировалось снести дом Ф. И. Шаляпина, но эти планы не были воплощены в жизнь

Из-за своей геометрии и надстройки-пентхауса на крыше дом был известен как «дом-пароход».

При строительстве использовались многочисленные инновационные материалы и технологии (плоская кровля, разработанная при участии Эрнста Мая, цельнолитой железобетон, композитные материалы и эрзацы, в том числе знаменитый камышит – брикеты из стеблей камыша).

Дом Наркомфина на Новинском бульваре – не самый радикальный из домов-коммун.

В доме-общежитии Текстильного института на улице Орджоникидзе, например, быт обобществлен на 100 процентов: вместо отдельных комнат предусмотрены крохотные спальные кабинки, в которых днем находиться было прямо запрещено – они находились на проветривании. Вся жизнь проходит в общественных пространствах – от столовой до библиотеки и спортивного зала.

Так вот, дом Наркомфина архитектора Моисея Гинзбурга не настолько экстремален. Он был изначально разбит на квартиры – названные, правда, по-современному: жилые ячейки. Но все-таки жителям дома предлагалось потихоньку переходить на общественные сервисы – для этого были предусмотрены фабрика-кухня и коммунальный блок с прачечной, стоящий отдельно. Планировались и отдельные ясли – но они так и не были построены. В итоге: почти вся домашняя работа выносится «на аутсорс».

Первого этажа у жилого корпуса по проекту просто нет – это «дом на курьих ножках» свай. Не только модно, но и дешевле, чем заливать полноценный фундамент. Выше – коридорная система: проход во всю длину дома, в который выходят двери ячеек. Окна – сплошные, ленточные. С внешней стороны не подоконники, а сплошные бетонные кашпо для цветов и домашнего огорода. Наверху – эксплуатируемая крыша: летом можно загорать, зимой кататься на коньках.

Зайдем в жилые ячейки. Их несколько типов, разного размера и класса. Одни – простые, как комната в общежитии. Пенал и всё. Другие – изящнейшей инженерной конструкции. На весь мир известны ячейки типа F – сделанные аж в трех уровнях, с высоким потолком в «гостиной-кухне» и спальней-пеналом «на полатях». Площадь их близка к сакраментальным в более позднюю эпоху 33 квадратным метрам. А есть еще ячейки типа К – они побольше, целых 70 метров. С двумя спальнями, то есть для семей с детьми.  И все – без исключения – ячейки имеют окна на обе стороны дома: для сквозного проветривания. Чтобы не было затхлости и туберкулеза.

СТОЛКНОВЕНИЕ С РЕАЛЬНОСТЬЮ

На деле даже самая роскошная ячейка К – маленькая. Это ощущаешь, попав туда, практически сразу. Одному или вдвоем жить можно (но о вещах типа домашней библиотеки или велотренажера придется забыть). Семьей – неудобно: крохотный совмещенный санузел, кухня такая, что впору завидовать хозяевам хрущевок. Вечером – спасибо гигантскому окну, выходящему на запад – душно: занавески не предусмотрены. В день каждому члену семьи (а о пожилых или нездоровых автор подумал?) приходится десятки раз подниматься и спускаться по довольно крутой лестнице. А одна из спален вообще не отделена от гостиной – она расположена на своеобразных антресолях.

Зато напротив ячеек К – через коридор – огромный, во все здание, балкон. Причем архитектор предусмотрел входы на него по числу ячеек: ну, чтобы не ходить лишний раз по коридору. Угадайте, что сделали жильцы первым делом? Разумеется, поставили перегородки и врезали замки, каждый в «свою» дверь балкона.

Вообще, тяга к приватности, к личному пространству сразу же оказалась сильнее идеи обобществления. Приватности каждый брал столько, сколько мог проглотить: например, сам нарком финансов РСФСР Николай Милютин, заказчик дома и друг архитектора Гинзбурга, стал жить в первом советском пентхаусе, на крыше дома. Где никакой жилой ячейкой и не пахло – наоборот, интерьер был под стать зарубежным коллегам наркома.

Да и среди остальных жильцов – специалистов и чиновников различных наркоматов, не только финансового – идея технократической коммуны продержалась, увы, недолго. Сначала наступил 1937 год, когда многих жильцов дом недосчитался. Потом – жилищный кризис продолжался! – ячейки начали заселять покомнатно. То есть на тех самых 33 метрах и с неизолированными комнатами оказывались две семьи вместо одной. Об удобствах и рациональной красоте конструктивизма забывали чем дальше, тем больше. Дом превращался в бетонную трущобу, заселенную и заполненную кое-как. Хорошо еще, лифт пристроили – без него в доме-коммуне было бы совсем грустно.

БУРЖУАЗНАЯ ЛЕВИЗНА

Сейчас дом Наркомфина, который удалось консолидировать в руках одного собственника, уходит на реставрацию. Проект ее давно разработан внуком автора дома – Алексеем Гинзбургом. Бывший дом-коммуна станет дорогим доходным домом во вкусе авангарда – среди современных молодых и несемейных людей найдутся желающие жить в таком памятнике. Благо, нынешние сервисы мегаполиса, от доставки еды до клининга, прачечных и химчисток, и впрямь позволяют отказаться от большей части прежней домашней работы.

Вот только одного – и самого главного – элемента концепции в этом доме, скорее всего, не будет. Ходить строем – на зарядку, в столовую, по балкону, на работу – горожане так и не научились. Может быть, это попросту невозможно. И в этом был главный просчет создателей домов-коммун. Буржуазное общество, из которого так и не удалось выкорчевать собственнические инстинкты, не только поглотило, но и переварило и присвоило себе крайне антибуржуазную, левую архитектуру.